Глава XXI

ОТ МАВРИКИЯ ДО АНГЛИИ

Остров Маврикий, его красивый вид

Громадное кольцо гор, расположенных в виде кратера

Индусы

Остров св. Елены

История изменения растительности

Причина вымирания наземных моллюсков

Остров Вознесения

Изменение ввезенных крыс

Вулканические бомбы

Пласты инфузорий

Баия

Бразилия

Великолепие тропического пейзажа

Пернамбуку

Своеобразный риф

Рабство

Возвращение в Англию

Обзор нашего путешествия

29 апреля. — Утром мы обогнули северную оконечность острова Маврикий, или Иль-де-Франс. Открывшийся перед нами вид на остров вполне оправдал наши ожидания, возбужденные многочисленными известными описаниями его красот. На переднем плане раскинулась пологая равнина Панплемусс с разбросанными по ней домами; обширные плантации сахарного тростника окрашивали ее в ярко-зеленый цвет. Яркость зелени была тем более замечательна, что этот цвет бросается в глаза обыкновенно лишь с очень короткого расстояния. К центру острова над прекрасно возделанной равниной поднимались группы лесистых гор; их вершины, как то обыкновенно бывает с древними вулканическими породами, представляли собой ряд необычайно острых пиков. Вокруг этих вершин собирались массы белых облаков, словно для того, чтобы усладить взоры путешественника. Весь остров с его пологой "прибрежной полосой и горами в середине был полон какого-то безукоризненного изящества; пейзаж казался B3ODV гармоничным (если позволительно так выразиться).

Большую часть следующего дня я провел, гуляя по городу и посещая разных лиц. Город довольно велик и насчитывает, говорят, 20 тысяч жителей; улицы очень чистые и правильные. Несмотря на то что остров находится уже столько лет под английским управлением, общий характер его вполне французский; англичане обращаются к своим слугам по-французски, магазины все французские; мне даже кажется, что в Кале или Булони гораздо больше английского. Тут есть очень хорошенький маленький театр, где превосходно ставят

оперы. Мы были удивлены также, увидев большие книжные магазины с богатым запасом книг на полках; музыка и книги свидетельствовали о нашем приближении к миру старой цивилизации, ибо и Австралия, и Америка — действительно Новый Свет.

Различные человеческие расы на улицах Порт-Луи были самым интересным зрелищем. Сюда пожизненно ссылают преступников из Индии; в настоящее время их около 800 человек, и они заняты на различных общественных работах. До тех пор пока я не видал этих людей, я не думал, что жители Индии так благородны на вид. Кожа у них чрезвычайно темная, а у многих стариков большие белоснежные усы и бороды; все это, вместе с воодушевлением, написанным на лицах придает им внушительный вид. Большая часть их была сослана за убийства и другие тяжкие преступления, но иные — по причинам, которые вряд ли можно считать проступками против морали, например за неповиновение английским законам вследствие религиозных предрассудков. Это люди большей частью смирные и хорошего поведения; их внешнее поведение, опрятность и строгое соблюдение своих странных религиозных обрядов не позволяли смотреть на них теми же глазами, что на наших жалких ссыльных в Новом Южном Уэльсе.

1 мая.— Воскресенье. Я предпринял прогулку вдоль берега моря к северу от города. Равнина в этой стороне совершенно не обработана; она представляет собой поле черной лавы, прикрытой грубой травой и кустарниками, главным образом мимозами. Пейзаж можно охарактеризовать как промежуточный по своему характеру между Галапагосскими островами и Таити; впрочем, это очень немногим внушит сколько-нибудь ясное представление. Страна очень приятна, но в ней нет ни прелести Таити, ни величия Бразилии. На следующий день я поднялся на Ла-Пус, гору, названную так из-за того, что она выступает подобно большому пальцу руки над самым городом, поднимаясь до 2600 футов.

Центральная часть острова состоит из большой платформы, окруженной старыми изломанными базальтовыми горами, которые сложены пластами, спускающимися по направлению к морю. Центральная платформа, образованная сравнительно недавними потоками лавы, имеет форму овала, малая ось которого составляет 13 географических миль. Внешние горы вокруг нее относятся к классу тех образований, называемых кратерами поднятия, которые, как полагают, возникли не так, как обычные кратеры, а в результате значительного и внезапного поднятия. Мне кажется, против такого взгляда можно выдвинуть неоспоримые возражения, но, с другой стороны, я едва могу поверить, что эти краевые, имеющие форму кратера горы как в этом, так и в других случаях не что иное, как остатки оснований громадных вулканов, вершины которых либо выветрились, либо были поглощены подземными безднами.

С нашей возвышенной позиции мы любовались чудесным видом на остров. Местность с этой стороны возделана как будто неплохо: земля разбита на отдельные поля, повсюду разбросаны фермы. Впрочем, меня уверяли, что до сих пор обрабатывается не больше половины всей земли; если это так, то, принимая в расчет, как велик уже теперь вывоз сахара, надо полагать, что когда-нибудь в будущем, когда этот остров будет густо населен, он приобретет большое значение. С тех пор как Англия вступила во владение островом, за какие-нибудь 25 лет вывоз сахара, говорят, возрос в 75 раз. Одной из важнейших причин процветания страны является превосходное состояние дорог. На соседнем острове Иль-де-Бурбон, оставшемся под французским управлением, дороги все в том же жалком состоянии, в каком были и здесь лишь несколько лет назад. Хотя французские резиденты должны были извлечь большую выгоду из возросшего благосостояния их острова, английское правительство здесь далеко не популярно.

3 мая.— Вечером капитан Ллойд, главный топограф, столь известный своими изысканиями на Панамском перешейке, пригласил м-ра Стокса и меня в свой загородный дом, расположенный на краю равнины Вильем, милях в шести от Порт-Луи. Мы провели в этом восхитительном месте два дня; оно лежит на высоте около 800 футов над уровнем моря, и воздух там был прохладен и свеж, а вокруг имелись чудесные места для прогулок. Тут же неподалеку находилась огромная лощина, прорытая водой до глубины около 500 футов в слегка наклонных потоках лавы, излившихся с центральной платформы.

5 мая.— Капитан Ллойд повел нас на Ривьер-Нуар [Черную реку] протекающую за несколько миль к югу, чтобы я мог осмотреть поднятые коралловые породы. Мы проходили по прелестным садам и прекрасным плантациям сахарного тростника, растущего между огромными глыбами лавы. Дороги были окаймлены изгородями из мимоз, а возле многих домов проходили манговые,аллеи. Некоторые открывавшиеся нам виды, в которых сочетались одновременно остроконечные холмы и обработанные поля, были чрезвычайно живописны, и нам все время так и хотелось воскликнуть: «Как приятно, должно быть, провести жизнь в таком тихом месте!» У капитана Ллойда был свой слон, и он предоставил нам его на половину дороги, так что мы могли покататься на самый настоящий индусский манер. Больше всего меня поразила спокойная, бесшумная походка слона. Это единственный слон на острове, но, говорят, их туда вскоре привезут еще.

9 мая. — Мы отплыли из Порт-Луи, и, зайдя по пути на Мыс Доброй Надежды, 8 июля остановились у острова св. Елены. Этот остров, непривлекательный вид которого так часто описывают, круто встает из глубин океана подобно гигантскому черному замку. Как будто в дополнение к естественной защите, возле города каждую щель в причудливой формы скалах заполняют маленькие форты и пушки. Город раскинулся вверх по плоской узкой долине; дома имеют приличный вид, и между ними виднеются немногочисленные зеленые деревья. Когда мы подходили к якорной стоянке, перед нами открылась поразительная картина: неправильной формы замок, расположенный на самой вершине высокого холма и окруженный немногочисленными разбросанными пихтами, рельефно выступал на фоне небес.

На следующий день я поселился неподалеку от могилы Наполеона, на расстоянии не дальше полета брошенного рукой камня; 7- место это было расположено в самом центре, и отсюда я мог совершать экскурсии во все стороны. В течение тех четырех дней, что я ах пробыл здесь, я с утра до вечера бродил по острову и изучал его и- геологическую историю. Моя квартира была расположена на высоте ,™ около 2 000 футов; погода здесь стояла холодная и бурная, постоянно шел сильный дождь, и время от времени вся местность скрывалась в густых облаках.

Поблизости от берега еще не сгладившаяся лава совершенно обнажена; в центральных, более высоких частях острова в результате разложения полевошпатовых пород образовалась илистая почва, которая там, где она не покрыта растительностью, расположилась широкими полосами самых разнообразных ярких цветов. В это время года земля, увлажненная постоянными ливнями, рождает особенно яркую зеленую траву, которая по направлению к низменности постепенно все более бледнеет и под конец совсем исчезает. Удивительно было под 16° широты и на незначительной высоте в 1 500 футов встретить растительность положительно британского характера. Холмы увенчаны неправильно насаженными соснами, а пологие откосы густо усыпаны зарослями дрока, покрытого ярко-желтыми цветами. По берегам ручейков часто растут плакучие ивы, а живые изгороди состоят из черной смородины, приносящей свои хорошо известные ягоды. Если принять в расчет, что теперь на острове встречается 746 растений, и из них только 52 вида туземных, а остальные — ввезенные, и по большей части из Англии, то становится понятным, почему растительность имеет британский характер. Многие из этих английских растений растут здесь, кажется, лучше, чем на своей родине; кроме того, тут замечательно принялись некоторые растения из противоположной части света — Австралии. Многочисленные ввезенные виды должны были подавить кое-какие туземные растения, и действительно в настоящее время туземная флора преобладает только на самых высоких и крутых гребнях.

Английский или, вернее, валлийский характер пейзажа усугубляется многочисленными коттеджами и маленькими белыми домиками: одни притаились на дне глубочайших долин, другие стоят на гребнях высоких холмов. Некоторые виды просто поразительны, например близ дома сэра У. Давтона, откуда над темным пихтовым лесом крутой пик, называемый Лот, виден на фоне красных, разрушенных водой гор южного побережья. Когда осматриваешь остров с какого-нибудь возвышения, прежде всего поражаешься многочисленности дорог и фортов; труд, затраченный на общественные работы, — если отвлечься от того, что остров служит тюрьмой, — никак несоразмерен с величиной и значением этого острова. Тут так мало ровной или плодородной земли, что кажется удивительным, каким образом находит здесь средства к существованию столько народу — около 5 тысяч человек. Низшие классы, т. е. освобожденные рабы, по-моему, крайне бедны; они жалуются на недостаток работы. В связи с сокращением числа служащих, — из-за того, что Ост-Индская компания отказалась от этого острова и отсюда эмигрировало много богатых людей, — бедность, вероятно, еще более возрастет. Главную пищу трудящегося класса составляет рис с небольшим количеством солонины, а так как ни один из этих продуктов не производится на острове и за них нужно платить деньги, то низкая заработная плата тяжело сказывается на положении бедняков. А теперь, когда народ здесь облагодетельствован свободой и, кажется, высоко ценит это свое право, численность населения будет, вероятно, быстро расти; что же в таком случае станется с маленьким островом св. Елены?

Мой проводник был пожилой человек; еще мальчиком он пас тут коз и знал каждую тропинку среди скал. Он принадлежал к расе, явившейся результатом многократного скрещивания, и хотя кожа у него была смуглая, но на лице не было неприятного выражения, свойственного мулатам. Это был очень вежливый, спокойный старик; по-видимому, такие черты характера свойственны здесь большинству людей из низших классов. Мне странно было слышать, как почти белый, прилично одетый человек равнодушно толкует о тех временах, когда он был рабом. С этим спутником, который нес обед для нас и рог с водой, — что совершенно необходимо, так как вся вода в нижних долинах соленая, — я ежедневно совершал длинные прогулки.

Под верхним зеленым поясом, расположенным в центре острова, лежат дикие долины, пустынные и совершенно необитаемые. Тут раскрывались чрезвычайно интересные для геолога картины, позволяющие проследить последовательные перемены и сложные дислокации. На мой взгляд св. Елена существует в виде острова с очень отдаленной эпохи; впрочем, и поныне сохранились смутные доказательства поднятия суши. Я полагаю, что центральные, самые высокие пики представляют собой части венца огромного кратера, южная половина которого полностью снесена волнами моря; кроме того, здесь имеется еще внешняя стена черных базальтовых пород — подобная прибрежным горам острова Маврикий — еще более древняя, чем центральные вулканические потоки. В верхних частях острова, в почве, попадается значительное количество раковин, которые долго считались принадлежащими к морским видам. Оказалось, что это раковины Cochlogena, наземного моллюска совершенно своеобразной формы; вместе с ними я нашел 6 других видов, а в другом месте еще один, восьмой вид. Замечательно, что ни один из этих видов не находят в настоящее время живым. Их вымирание было вызвано, вероятно, полным разрушением лесов, вследствие чего они лишились пищи и приюта, и произошло это в начале прошлого столетия.

История тех изменений, какие претерпевали возвышенные равнины Лонгвуд [Длинный лес] и Дедвуд [Мертвый лес] и какие изложены генералом Битсоном в его описании острова, крайне любопытна. Обе эти равнины, говорится там, в былые времена были покрыты лесом, и потому их называли Большим лесом. Если в 1716 г. там было много деревьев, то в 1724 г. старые деревья большей частью свалились, а когда козы и свиньи стали свободно бродить по острову, погибли все молодые деревья. Кроме того, из официальных документов явствует, что несколько лет спустя деревья неожиданно сменились жесткой травой, которая распространилась по всей поверхности острова. Генерал Битсон добавляет, что ныне эта равнина «покрыта прекрасной травой и стала лучшим пастбищем на острове». Поверхность, покрытая, вероятно, лесом в былые времена, оценивается не менее чем в 2 000 акров; в наши дни здесь вряд ли найдется хоть одно дерево. Говорят также, что в 1709 г. в бухте Санди было огромное количество сухостоя; теперь это место до того пустынно, что разве только этот вполне достоверный отчет заставляет меня верить, что тут когда-либо могли расти деревья. То обстоятельство, что козы и свиньи губили все молодые деревья, по мере того как те вырастали, а старые деревья, не страдавшие от их нападений, погибли с течением времени от старости, по-видимому, ясно доказано. Козы были ввезены в 1502 г.; 86 лет спустя, во времена Кавендиша, они, как известно, были чрезвычайно многочисленны. Более чем сто лет спустя, в 1731 г., когда зло уже совершилось и было непоправимо, был издан приказ об уничтожении всех бродячих животных. Весьма любопытно, таким образом, установить, что прибытие на св. Елену животных в 1501 г. полностью изменило вид острова лишь по прошествии 220 лет, ибо козы были ввезены в 1502 г., а в 1724 сообщается, что «старые деревья большей частью свалились». Почти не приходится сомневаться в том, что эта великая смена растительности повлияла не только на наземных моллюсков, вызвав вымирание 8 видов, но также на множество насекомых.

Остров св. Елены, расположенный в стороне от какого бы то ни было материка, посреди великого океана, и обладающий единственной в своем роде флорой, возбуждает наше любопытство. Восемь наземных моллюсков, пусть ныне вымерших, и одна живущая и теперь янтарка (Succinea) — виды особые, больше нигде не встречающиеся. Впрочем, м-р Каминг сообщает мне, что здесь распространена одна английская улитка (Helix), яички которой были, несомненно, ввезены на некоторых из многочисленных растений. М-р Каминг собрал на побережье раковины 16 видов морских моллюсков, из которых 7, насколько мне известно, встречаются только на этом острове. Птицы и насекомые как и можно было ожидать, очень немногочисленны; впрочем, я полагаю, что все птицы были ввезены за последние годы. Куропаток и фазанов довольно много; остров чересчур английский, чтобы там не были введены строгие законы об охоте. Мне рассказывали об одной жертве таких указов, причем несправедливость превосходила все, что я знал о подобных случаях даже в Англии. Прежде бедняки обыкновенно жгли одно растение, растущее на прибрежных скалах, и из пепла извлекали соду; но тут был издан категорический приказ, запрещавший этот промысел под тем предлогом, будто куропаткам негде будет вить гнезда!

Во время прогулок я не раз проходил по той поросшей травой и ограниченной глубокими долинами равнине, на которой стоит Лонгвуд. С небольшого расстояния он похож на усадьбу почтенного джентльмена. Перед ним лежит несколько обработанных полей, за которыми расположен гладкий холм, сложенный окрашенными породами и называемый Флагштоком, и возвышается угловатая, прямоугольная черная громада Варна. В общем вид был несколько мрачный и неинтересный. Единственное неудобство, какое я испытывал во время прогулок, причиняли мне резкие ветры. Однажды я обратил внимание на любопытное обстоятельство: стоя на краю равнины, заканчивающейся большим обрывом, который имеет около 1 000 футов в глубину, я увидал на расстоянии нескольких ярдов, как раз с наветренной стороны, какую-то чайку, боровшуюся с очень сильным ветром, в то время как там, где я стоял, воздух был совершенно спокоен. Подойдя к самому краю, где течение воздуха отклонялось, по-видимому, вверх стеной обрыва, я вытянул руку и тотчас же ощутил всю силу ветра: невидимая преграда шириной в 2 ярда отделяла спокойный воздух от мощного воздушного потока.

Я получил столько удовольствия, бродя среди скал и гор св. Елены, что чуть ли не с сожалением спустился утром 14-го числа в город. Еще до полудня я снова был на борту, и «Бигль» поднял паруса.

19 июля мы достигли острова Вознесения. Те, кто видел вулканический остров, расположенный в области засушливого климата, сразу же представят себе, как выглядит остров Вознесения. Они вообразят себе гладкие конические холмы ярко-красного цвета с вершинами большей частью усеченными, возвышающиеся каждый в отдельности над ровной поверхностью черной несгладившейся лавы. Главный холм в центре острова кажется отцом остальных, меньших конусов. Его называют Зеленым холмом за легчайший оттенок этого цвета, едва уловимый в это время года с якорной стоянки. Черные скалы на берегу, в которые неистово хлещет бурное море, довершают унылую картину.

Поселение расположено у самого берега; оно состоит из нескольких домов и казарм, беспорядочно расставленных, но прочно выстроенных из нетесаного белого камня. Живет здесь одна только морская пехота да несколько негров, освобожденных с невольничьих кораблей и получающих жалованье и пищу от правительства. На острове нет частных лиц. Многие из морской пехоты были, казалось, вполне довольны своим положением; они полагали за лучшее прослужить свои двадцать один год на берегу, каков бы он ни был, нежели на корабле, и сам я, будь в морской пехоте, с радостью присоединился бы к такому выбору.

На следующее утро я поднялся на Зеленый холм высотой в 2 840 футов, а оттуда пошел поперек острова к его наветренной оконечности. От поселка на берегу к домам, садам и полям, расположенным около вершины центральной горы, ведет хорошая проселочная дорога. По обочине ее поставлены мильные камни и баки, откуда каждый прохожий может удовлетворить свою жажду, напившись хорошей воды. Подобная же заботливость проявляется в каждой подробности хозяйства, и в особенности в содержании источников, так что ни капли воды не пропадает даром; и в самом деле, весь остров можно сравнить с гигантским кораблем, содержащимся в первоклассном порядке. Восхищаясь деятельным трудолюбием, достигшим таких результатов, каких нельзя было ожидать, судя по имевшимся в распоряжении людей средствам, я не мог удержаться от сожаления, что оно растрачено ради столь жалкой и пустой цели. Г-н Лессон справедливо замечает, что только английской нации могло прийти в голову пытаться сделать остров Вознесения плодородным; другой народ воспользовался бы им лишь как крепостью в океане.

Близ этого берега ничего не растет; дальше в глубь острова можно иногда встретить зеленую клещевину да немногочисленных кузнечиков, истинных друзей пустыни. В центральной, возвышенной части по поверхности кое-где разбросана трава, и все вместе очень похоже на худшие места в Уэльских горах. Но как ни скуден на вид подножный корм, около 600 овец, множество коз, несколько коров и лошадей — все отлично живут на нем. Из туземных животных кишат во множестве наземные крабы и крысы. Действительно ли крыса является местным животным, весьма сомнительно; тут водятся, судя по определению м-ра Уотерхауса, две разновидности: одна черного цвета, с нежной блестящей шерсткой, живущая на поросшей травой вершине; у другой шерстка коричневого цвета, не такая блестящая и более длинная, и живет эта крыса около поселения на берегу. Обе разновидности на одну треть меньше обыкновенной черной крысы (Mus rattus) и отличаются от нее как цветом, так и характером шерстки, ничем не отличаясь в прочих существенных отношениях. Я почти не сомневаюсь, что эти крысы (подобно обыкновенной мыши, которая также одичала) были сюда завезены и, как и на Галапагосских островах, изменились под действием новых условий, в которых они оказались; потому-то разновидность, живущая на вершине острова, отличается от той, что обитает на берегу. Туземных птиц здесь нет совсем, но цесарка, ввезенная с островов Зеленого Мыса, встречается в изобилии, да и обыкновенная курица точно так же одичала. Кошки, выпущенные когда-то на волю, чтобы истреблять крыс и мышей, до того расплодились, что сами стали большим бедствием. Остров полностью лишен деревьев, и в этом, как и во всех прочих отношениях, он очень сильно уступает острову св. Елены.

Одна из моих экскурсий привела меня к юго-западной оконечности острова. День стоял безоблачный и жаркий, и остров, не блещущий красотой, предстал передо мной в своей отталкивающей обнаженности. Лавовые потоки покрыты буграми и до того неровны, что явление это было бы трудно объяснить с геологической точки зрения. Промежутки между неровностями покрыты наслоениями, пемзы, пепла и вулканического туфа. Пока мы проходили мимо этой стороны острова на корабле, я не мог догадаться, что за белые пятна испещряли всю равнину; теперь же я увидал, что то были морские птицы, спавшие до того беспечно, что даже среди дня человек мог бы подойти и схватить их. Эти птицы были единственными живыми существами, какие я видел за целый день. У берега, хотя дул только легкий бриз, через изломанные лавовые скалы перекатывался мощный прибой.

Геология этого острова во многих отношениях интересна. В нескольких местах я заметил вулканические бомбы — массы лавы, вылетевшие в воздух в жидком состоянии и потому принявшие шарообразную или грушевидную форму. Не только их наружная форма, но в некоторых случаях и внутреннее строение весьма любопытным образом указывает на то, что они вращались во время своего полета в воздухе. Внутреннее строение одной такой бомбы весьма точно показано в разрезе, изображенном на прилагаемом рисунке. Центральная часть состоит из крупных ячеек, которые уменьшаются в размере по мере приближения к краю, где находится как бы оболочка снаряда, около У3 дюйма в толщину, из плотного камня; она в свою очередь покрыта наружной коркой из мелкоячеистой лавы. Почти не приходится, я думаю, сомневаться, во-первых, в том, что наружная корка, быстро охладившись, приняла то состояние, в каком мы ее сейчас видим; во-вторых, что все еще жидкая внутри лава уплотнялась возле внешней застывшей корки под действием центробежной силы, создаваемой вращением бомбы, и так образовалась плотная каменная оболочка; наконец, в том, что центробежная сила, понижая давление в частях бомбы, расположенных ближе к центру, позволила горячим парам расширить свои ячейки, отчего в центре образовалась крупноячеистая масса.

Холм, сложенный более древней свитой вулканических пород и долго неправильно считавшийся кратером вулкана, замечателен своей широкой, слегка вогнутой круглой вершиной, заполненной многочисленными последовательными наслоениями пепла и тонких шлаков. Эти блюдцеобразные слои, обнажаясь у края, образуют правильные кольца разнообразных цветов и придают вершине самый фантастический вид; одно из этих колец, белое и широкое, похоже на круг, на котором объезжают лошадей, и потому холм назвали Манежем Дьявола. Я привез с собой образцы одного из этих туфовых наслоений розоватого цвета, и всего удивительнее то, что, как находит профессор Эренберг, он почти целиком состоит из веществ, ранее принадлежавших организмам; Эренберг обнаружил в нем пресноводных инфузорий с кремнистыми раковинками и не менее 25 видов кремнистой растительной ткани, главным образом злаков. Ввиду отсутствия каких бы то ни было углеродистых веществ профессор Эренберг полагает, что эти органические тела прошли через вулканический огонь и были извержены в том состоянии, в каком мы видим их теперь. Внешний вид наслоений наводит меня на мысль, что они отложились под водой, хотя, ввиду крайней сухости климата, мне пришлось предположить, что во время какого-нибудь сильного извержения тут, вероятно, шли ливни и временно образовалось озеро, в которое и падал пепел. Теперь, однако, можно заподозрить, что это озеро не было временным. Но, как бы там ни было, можно быть уверенным, что в какую-то былую эпоху климат и произведения острова Вознесения сильно отличались от нынешних. Да и где на земле найдется такое место, в котором при ближайшем рассмотрении не обнаружились бы признаки бесконечного круга перемен, которые претерпевала, претерпевает и будет претерпевать наша земля?

Покинув остров Вознесения, мы поплыли в Баию, на побережье Бразилии, чтобы завершить наши кругосветные хронометрические измерения. Мы прибыли туда 1 августа и провели там четыре дня, в течение которых я предпринял несколько длинных прогулок. Я был рад убедиться в том, что мое наслаждение тропическим пейзажем ничуть не уменьшилось с потерей новизны. Элементы этого пейзажа до того просты, что их стоит упомянуть в доказательство того, какими незначительными особенностями определяются изысканные красоты природы.

Местность можно охарактеризовать как гладкую равнину около 300 футов высотой, повсюду изрытую плоскими долинами. Подобное строение замечательно для страны с гранитным основанием, но оно наблюдается почти повсеместно в тех более мягких формациях, из каких обычно сложены равнины. Вся поверхность страны покрыта различными величественными деревьями, между которыми расположены участки обработанной земли, а среди этих участков возвышаются дома, монастыри и церкви. Следует напомнить, что в тропиках буйная пышность природы сохраняется даже поблизости от больших городов, ибо естественная растительность живых изгородей и склонов холмов производит впечатление большей живописности, нежели все то, что может создать искусный труд человека. Поэтому тут немного таких мест, где ярко-красная почва представляет резкий контраст со сплошным зеленым покровом. С края равнины открываются далекие виды то на океан, то на большой залив с его низменными, лесистыми берегами и белыми парусами многочисленных лодок и челноков. Кроме этих пунктов вид отовсюду крайне ограничен; когда проходишь по ровным тропинкам, лишь изредка промелькнет справа или слева уголок одной из лесистых долин, лежащих внизу. Могу добавить, что дома и особенно храмы выстроены в каком-то своеобразном и довольно фантастическом стиле. Все они выбелены, и когда их освещало яркое полуденное солнце, то на фоне голубого небосклона они казались скорее какими-то призраками, нежели реальными зданиями.

 Таковы элементы пейзажа, но безнадежно пытаться описать общее впечатление. Ученые натуралисты описывают эти картины тропиков, называя множество предметов и упоминая некоторые характерные особенности каждого из них. Для ученого путешественника это, возможно, связано с какими-нибудь определенными представлениями; но кто же еще, увидев растение в гербарии, может представить себе, как оно выглядит, произрастая на своей родной почве? Кто, увидев отдельные образцы растений в теплице, сможет вообразить одни из них увеличенными до размеров лесных деревьев, а другие переплетенными в дебрях джунглей? Кто, рассматривая в кабинете энтомолога ярких экзотических бабочек и необыкновенных цикад, свяжет с этими безжизненными объектами непрекращающуюся трескучую музыку последних и ленивый полет первых — обстоятельства, неизменно сопровождающие тихий знойный полдень тропиков? Такие картины нужно созерцать тогда, когда солнце достигает высшей точки: тогда великолепная плотная листва мангового дерева окутывает землю необыкновенно густой тенью, в то время как верхние ветви благодаря обилию света сверкают самой яркой зеленью. В умеренном поясе дело обстоит иначе: растительность там не так темна и не так богата, а потому больше всего красоты предают пейзажам лучи заходящего солнца с их красными, пурпурными и ярко-желтыми оттенками.

Тихо бродя по тенистым тропинкам и любуясь каждым раскрывающимся видом, я стремился найти слова для выражения своих мыслей. Я перебирал один эпитет за другим, но все они оказывались слишком слабыми, чтобы передать тем, кто не бывал в тропических странах, переживаемое мной чувство восторга. Я уже говорил, что по тепличным растениям нельзя составить верного представления о растительности, но должен еще раз вернуться к этому сравнению. Вся страна представляет собой одну сплошную дикую беспорядочную роскошную теплицу, которую создала для себя Природа, но которой завладел человек, усеяв ее приветливыми домами и благоустроенными садами. Как велико было бы желание всякого восторженного любителя природы повидать, если бы это было возможно, пейзаж другой планеты! Но можно в самом деле сказать, что на расстоянии каких-нибудь нескольких градусов от его родной земли перед каждым европейцем раскрываются красоты иного мира. Во время моей последней прогулки я вновь и вновь останавливался, чтобы еще раз вглядеться в эти красоты, и старался навсегда сохранить в памяти те образы, которые, я знаю, со временем рано или поздно должны поблекнуть. Формы апельсинного дерева, кокосовой пальмы, других пальм, мангового дерева, древовидных папоротников, банана в отдельности отчетливо останутся в памяти, но тысячи красот, объединяющих их в одну целостную картину, должны изгладиться; однако и от них останется в сознании, точно сказка, слышанная в детстве, картина, полная смутных, но удивительно прекрасных образов.

6 августа. — После полудня мы вышли в море, намереваясь взять курс прямо к островам Зеленого Мыса. Однако неблагоприятные ветры задержали нас, и 12-го мы вошли в гавань Пернамбуку, большого города на побережье Бразилии, под 8° южной широты. Мы бросили якорь с внешней стороны рифа, но через некоторое время на борт к нам явился лоцман и ввел нас во внутреннюю гавань, где мы остановились у самого города.

Пернамбуку выстроен на узких и низких песчаных берегах, разделенных мелкими солоноводными каналами. Три части города соединяются между собой двумя длинными мостами, построенными на деревянных сваях. Все части города одинаково отвратительны; улицы узкие, плохо мощеные и грязные, дома высокие и мрачные. Период сильных дождей еще не совсем окончился, отчего вся окрестность, почти не поднимающаяся над уровнем моря, была затоплена водой, и мне ни разу не удалось совершить длинной прогулки.

Плоская болотистая местность, на которой стоит Пернамбуку, окружена на расстоянии нескольких миль полукругом низких холмов или, вернее, обрывистым краем местности, возвышающейся, быть может, на 200 футов над уровнем моря. Старый город Олинда стоит на одном конце этой цепи. Однажды я взял челнок и поехал туда вверх по одному из каналов; я убедился, что старый город вследствие своего расположения и приятнее, и чище, чем Пернамбуку. Я должен здесь отметить одно обстоятельство, случившееся в первый раз за все время нашего почти пятилетнего странствования, а именно — я натолкнулся на нелюбезное отношение: в двух домах мне сердито отказали, и только в третьем я с трудом получил разрешение пройти через сад к одному невозделанному холму, чтобы окинуть взглядом местность. Я рад, что это произошло на земле бразильцев, ибо я не питаю к ним добрых чувств: это вместе с тем земля рабства и, следовательно, нравственного унижения. Испанец устыдился бы самой мысли об отказе в подобной просьбе или о грубом обращении с чужеземцем. Канал, по которому мы ехали в Олинду и возвращались обратно, был окаймлен с обеих сторон мангровыми деревьями, которые, точно миниатюрный лес, поднимались из жирных илистых берегов. Ярко-зеленая окраска этих кустарников всегда напоминала мне буйную траву на кладбище: и кладбищенская трава, и мангровые питаются гнилостными испарениями, но первая говорит о смерти минувшей, а последние слишком часто предвещают ее.

Самым любопытным из того, что я повидал в этих местах, был риф, образующий гавань. Я не думаю, чтобы в целом мире нашлось другое естественное сооружение, производящее впечатление такой искусственности. Он тянется на несколько миль по совершенно прямой линии, недалеко от берега и параллельно ему. Ширина его колеблется от 30 до 60 ярдов, поверхность ровная и гладкая; он сложен твердым песчаником с неясно выраженной слоистостью. Во время прилива волны перекатываются через него, а при отливе верхняя часть его остается сухой, и риф можно принять за волнорез, воздвигнутый циклопическими строителями. На этом побережье морские течения обнаруживают тенденцию наносить и откладывать перед берегами длинные косы и отмели рыхлого песка; на такой отмели стоит часть города Пернамбуку. В былые времена одна из таких длинных кос оказалась консолидированной, пропитавшись известковыми веществами, а затем постепенно поднялась; наружные рыхлые части во время этого процесса были смыты морем, а цельное ядро сохранилось, и его-то мы и видим теперь. Хотя на крутые внешние края этой каменной стены день и ночь бросает свои мутные от осадков волны открытый Атлантический океан, но даже самым старым лоцманам неизвестны никакие предания о том, чтобы риф менял свой вид. Эта долговечность — в высшей степени замечательный факт его истории; она обусловлена наличием плотного, в несколько дюймов толщиной, слоя известковых веществ, целиком образованного в результате последовательного нарастания и отмирания маленьких моллюсков Serpula, а также некоторого количества морских уточек и нуллипор. Эти нуллипоры, твердые, очень просто организованные морские растения, играют аналогичную и весьма важную роль в защите верхней поверхности коралловых рифов, лежащей в бурунах и позади них, там, где настоящие кораллы во время роста массива наружу гибнут под действием солнца и воздуха. Эти ничтожные органические существа, особенно Serpula, оказывают величайшую услугу жителям Пернамбуку: без их защиты песчаниковая отмель уже давно была бы неизбежно размыта, а без отмели не было бы гавани.

19 августа мы окончательно покинули берега Бразилии. Слава богу, мне никогда больше не придется бывать в этой стране рабства. И по сегодняшний день, если я слышу отдаленный вопль, он с мучительной живостью напоминает мне те чувства, какие я испытал, когда, проходя мимо одного дома в Пернамбуку, слышал жалобные стоны, и мне только и оставалось думать, что там пытают какого-нибудь несчастного раба; но при этом я сознавал, что беспомощен, как дитя, и не в состоянии даже протестовать. Я подозревал, что то были стоны истязуемого раба, ибо в другом подобном случае я знал, что это было именно так. Под Рио-де-Жанейро я жил напротив одной старой дамы, которая держала у себя в доме тиски, чтобы давить ими пальцы своих невольниц. Я останавливался в одном доме, где молодого слугу-мулата ежедневно и ежечасно так ругали, били и мучили, что это привело бы в отчаяние и самое терпеливое животное. Я видел, как маленького мальчика, лет шести или семи, трижды ударили хлыстом (прежде чем я успел вмешаться) по обнаженной голове за то, что он подал мне воду в не совсем чистом стакане; я видел, как отец его весь дрожал от одного только взгляда своего хозяина. Все эти жестокости я наблюдал в испанской колонии, а испанцы, по общему мнению, обращаются с рабами лучше, чем португальцы, англичане и другие европейцы. В Рио-де-Жанейро я видел негра, который боялся отвести удар, направленный, как он полагал, ему в лицо. При мне один добросердечный человек собирался разлучить навсегда мужчин, женщин и малых детей многих семейств, проживших вместе долгие годы. Я не стану даже упоминать о многих удручающих жестокостях, о которых слышал из достоверных источников; я не упомянул бы даже приведенных выше возмутительных подробностей, если бы не встречал людей, которые до того ослеплены природной веселостью негров, что готовы считать рабство злом терпимым. Такие люди посещают по большей части дома высших классов общества, где с рабами, исполняющими обязанности домашней прислуги, обычно обращаются хорошо; но они не жили, как жил я, среди низших классов. Подобные расследователи, пожалуй, расспросят самих рабов об их положении; они забывают, что раб должен быть уж вовсе туп, если не учтет возможности того, что ответ его достигнет ушей хозяина.

Утверждают, что собственная выгода рабовладельца предотвращает чрезмерную жестокость — как будто собственная выгода хозяев защищает наших домашних животных, которые способны возбуждать ярость своих свирепых владельцев в гораздо меньшей степени, нежели деморализованные рабы. Этот довод и вызвал благородный протест знаменитого Гумбольдта, который привел разительные примеры. Часто пытаются извинить рабство, сравнивая положение рабов с положением наших неимущих сограждан; если страдания наших бедняков вызываются не законами природы, а нашими учреждениями, то великий грех и на нас; но я не вижу, какое это имеет отношение к рабству; на тех же основаниях можно было бы защищать употребление тисков для зажимания пальцев в одной стране, доказывая, что в другой стране люди страдают от какой-то страшной болезни. Те, кто участливо относятся к рабовладельцу и равнодушно — к рабу, никогда не ставят себя, по-видимому, в положение последнего; какая унылая перспектива, нет даже надежды на перемену! Представьте себе, что над вами вечно висит опасность того, что жену вашу и ваших маленьких детей — существа, которые Природа даже раба побуждает назвать своей собственностью, — оторвут от вас и продадут подобно скоту первому, кто подороже заплатит за них! А ведь такие дела совершают и оправдывают люди, которые исповедуют «люби ближнего, как самого себя», которые верят в бога и молятся о том, чтобы его воля была исполнена на земле! Кровь закипает в жилах, и сердце сжимается при мысли о том, какая огромная вина за это — ив прошлом и в настоящее время — лежит на нас, англичанах, и потомках наших, американцах, с их хвастливыми криками о свободе; но меня утешает мысль, что мы в конце концов принесли большую жертву, чем какая бы то ни была другая нация, чтобы искупить свой грех.

В последний день августа мы во второй раз бросили якорь в Порто-Прае на архипелаге Зеленого Мыса; оттуда мы направились на Азорские острова, где задержались на шесть дней. 2 октября мы достигли берегов Англии, и в Фалмуте я покинул «Бигль», добрый кораблик, на борту которого я прожил почти пять лет.

Наше путешествие пришло к концу, и я хочу сделать краткий обзор тех выгод и невыгод, горестей и радостей, какие были связаны с нашим кругосветным плаванием. Если кто-нибудь, перед тем как предпринять долгое путешествие, спросит моего совета, то ответ мой будет зависеть от того, имеет ли этот человек определившуюся склонность к какой-нибудь отрасли знаний, которая могла бы таким образом получить дальнейшее развитие. Несомненно, испытываешь глубокое удовлетворение, созерцая разные страны и расы рода человеческого, но удовольствие, доставляемое этим созерцанием, не уравновешивает неприятностей. Необходимо при этом рассчитывать на жатву в будущем, каким бы отдаленным оно ни было, — когда созревшие плоды принесут свою пользу.

Некоторые лишения из тех, какие придется испытать, очевидны; так, например, лишаешься общества всех старых друзей и не видишь тех мест, с которыми так тесно связаны дорогие воспоминания. Впрочем, лишения эти со временем отчасти облегчаются неисчерпаемой радостью предвкушения долгожданного дня возвращения. Если, как говорят поэты, жизнь — это сон, то такого рода сновидения, я уверен, лучше всего сокращают долгую ночь путешествия. Другие лишения, сначала неощутимые, тяжело сказываются лишь через некоторое время: это недостаток помещения, уединения, покоя, мучительное чувство постоянной спешки, отсутствие мелких удобств, общества домашних, даже музыки и других эстетических наслаждений. Когда я упоминаю уже о таких мелочах, то ясно, что действительным неприятностям, причиняемым морской жизнью, теперь положен конец. За короткий промежуток в 60 лет произошли разительные перемены в удобствах дальнего плавания. Еще во времена Кука человек, покидая свой домашний очаг и пускаясь в такие экспедиции, подвергался жестоким лишениям. Ныне же можно объехать вокруг света на яхте, пользуясь всяческой роскошью. Помимо громадного улучшения самих кораблей и способов мореплавания теперь доступно все западное побережье Америки, а английские колонии в Австралии стали центром начинающего развиваться континента. Как отличаются условия, в которые попадает человек, потерпевший кораблекрушение в Тихом океане, в наши дни, от тех, в какие он попал бы во времена Кука! Со времени его плавания цивилизованный мир вырос на целое полушарие!

Если кто сильно страдает от морской болезни, то должен серьезно учесть это обстоятельство. Я говорю на основании собственного опыта: это не пустячное недомогание, излечиваемое в какую-нибудь неделю. Если же кто, наоборот, находит удовольствие в морском плавании, то получит его в полной мере. Не надо, однако, забывать, как велико при длительном путешествии время, которое приходится проводить на воде, по сравнению с днями пребывания в гавани. А что представляют собой хваленые красоты безбрежного океана? Утомительная пустыня, водная пустыня, как называют море арабы. Конечно, тут бывают и прекрасные картины: лунная ночь, чистые небеса, темное поблескивающее море и белые паруса, наполняемые мягким дуновением нежного пассата; мертвая тишь, вздымающаяся поверхность сверкает, как зеркало, и все тихо, лишь изредка хлопнет парус. Хорошо один раз увидать шквал, когда дугой поднимается вал и нарастает ярость, или сильный шторм и вздымающиеся горами волны. Должен сознаться, впрочем, что мое воображение рисовало мне настоящий шторм чем-то более грандиозным, более ужасным. На берегу это зрелище несравненно более прекрасное: качающиеся деревья, вольный полет птиц, густые тени и яркие вспышки, стремительные потоки дождя — все говорит о борьбе разбушевавшихся стихий. В море же альбатрос и маленький буревестник летают так, словно буря их родная стихия, вода вздымается и опускается, точно выполняя свою обычную работу, и, кажется, гнев стихий направлен только против корабля и его обитателей. На заброшенном привычном к непогоде берегу картина действительно иная, но она внушает скорее чувство ужаса, нежели неистового восторга.

Бросим теперь взгляд на светлую сторону пережитого. Созерцание пейзажа и общего вида разных стран, которые мы посещали, безусловно, было постоянным источником самого высокого наслаждения. Вероятно, живописность многих мест в Европе превосходит все то, что мы видели, но тем большее удовольствие доставляет мне сравнение характера пейзажа различных стран, а это до известной степени отличается от простого восхищения его красотой. Удовольствие это определяется главным образом знакомством с отдельными деталями каждого пейзажа; я сильно склонен думать, что как в музыке человек, понимающий каждую ноту, получит — если только у него и хороший вкус — более полное наслаждение от целого, так и тот, кто обращает внимание на каждую деталь прекрасного вида, может во всей полноте воспринять впечатление, производимое сочетанием этих деталей в одном целом. Поэтому путешественник должен быть ботаником, ибо во всяком пейзаже растения составляют главное его украшение. Нагромоздите массу голых скал, пусть в самых причудливых формах, и на время они, может быть, представят величественное зрелище, но вскоре покажутся однообразными. Раскрасьте их в различные яркие цвета, как в северном Чили, и они примут фантастический вид; оденьте их растительностью, и они непременно составят картину красивую, если не прекрасную.

Говоря о том, что пейзаж кое-где в Европе, вероятно, превосходит все, что мы видели, я исключаю как совершенно особый тип пейзажи тропического пояса. Эти два типа несравнимы между собой; но я уже и так не раз распространялся о великолепии тропических стран. Так как сила впечатлений обыкновенно зависит от ранее создавшихся представлений, то могу прибавить, что свои представления я почерпнул из живых описаний Гумбольдта в «Personal Narrative», которые своими достоинствами намного превосходят все, что я когда-либо читал о тропиках. Но, даже ожидая на основании этих впечатлений чего-то самого необыкновенного, я нисколько не разочаровался в том, что увидел как в первую, так и в последнюю мою высадку на берегах Бразилии.

Среди картин, оставивших глубокий след в моей памяти, ни одна не превосходит величественного вида первобытных лесов, не тронутых рукой человека, будь то леса Бразилии, где царят силы Жизни, или Огненной Земли, где господствуют Смерть и Разрушение. Все это храмы, наполненные разнообразными произведениями творца Природы; в этом уединении нельзя оставаться равнодушным и не чувствовать в человеке чего-то большего, нежели одно только его телесное существование. Вызывая в памяти образы прошлого, я вижу, что у меня перед глазами часто мелькают равнины Патагонии; между тем все объявляют эти равнины жалкими и бесполезными. Описать их можно, только перечисляя отрицательные признаки: ни жилья, ни воды, ни деревьев, ни гор, и только немногочисленные карликовые растения. Почему же в таком случае эти безводные пустыни так прочно утвердились у меня в памяти? Да и не только у меня одного. Почему не произвели на меня такого же впечатления еще более ровные, более зеленые и плодородные пампасы, полезные человеку? Я затрудняюсь разобраться в этих ощущениях, но, должно быть, это происходит оттого, что равнины Патагонии дают полный простор воображению. Они бескрайни, ибо с трудом проходимы, а потому не исследованы; судя по их виду, они пребывают уже долгие века в том состоянии, в каком находятся ныне, и не видно конца такому состоянию в будущем. Если бы, как полагали древние, плоская земля была окружена безграничным водным простором или раскаленными до невыносимой жары пустынями, то кто, глядя на эти последние границы человеческого знания, не был бы охвачен глубокими, хотя и неопределенными, чувствами?

Наконец, из картин природы очень памятны виды, открывающиеся с высоких гор, хотя эти виды в известном смысле никак нельзя назвать красивыми. Когда я смотрел вниз с высочайшего гребня Кордильер, мелкие подробности не отвлекали, и меня переполняло сознание грандиозных размеров окружающих громад.

Из отдельных предметов, быть может, ничто не порождает такого изумления, как первая встреча с дикарем в его родной обстановке — встреча с человеком на самой низкой, самой варварской ступени его развития. Спешишь перенестись мыслью в глубь прошедших веков и вопрошаешь себя: неужели и наши прародичи были похожи на этих людей? — людей, у которых самые жесты и выражения лиц менее понятны нам, чем у домашних животных, людей, которые не обладают инстинктом этих животных и вместе с тем не могут, видимо, похвастать ни человеческим разумом, ни даже какими-нибудь навыками, обязанными своим происхождением разуму. Мне не верится, чтобы возможно было описать или изобразить различие между дикарем и цивилизованным человеком. Это то же самое, что разница между диким и прирученным животным, и наблюдать дикаря столь же интересно, как каждому интересно увидеть льва в его пустыне, тигра, терзающего свою добычу в джунглях, или носорога, бродящего по диким равнинам Африки.

Среди других замечательнейших зрелищ, какие мы наблюдали, можно отметить Южный Крест, Магеллановы Облака и другие созвездия южного полушария; водяной смерч; ледники, опускающиеся голубыми потоками льда и нависающие крутым обрывом над морем; лагунный остров, возведенный рифообразующими кораллами; действующий вулкан; губительные последствия сильного землетрясения. Эти последние явления были мне, быть может, особенно интересны ввиду их тесной связи с геологическим строением земли. Впрочем, землетрясение на всех должно производить чрезвычайно сильное впечатление: земля, на которую мы с раннего детства смотрели как на символ незыблемости, колеблется у нас под ногами, как тонкая корка, а глядя, как в один миг рушатся плоды трудов человека, мы чувствуем все ничтожество его хваленого могущества.

Говорят, что охота есть врожденное человеческое удовольствие — остаток инстинктивной страсти. Если это так, то, я уверен, и наслаждение жить на открытом воздухе, довольствуясь небом вместо крыши и землей вместо стола,— часть того же чувства, чувства дикаря, вернувшегося к своим первобытным нравам. Я неизменно с особенным удовольствием вспоминаю наши плавания на шлюпках и мои сухопутные поездки по неизведанным странам; такого восторга во мне не могли бы вызвать никакие картины цивилизованного мира. Я не сомневаюсь, что каждый путешественник должен помнить то яркое ощущение счастья, какое он испытал, впервые вдохнув в себя воздух чужой страны, где прежде редко бывал, а то и не ступал вовсе цивилизованный человек.

В долгом путешествии есть еще некоторые другие источники наслаждения, более рационального характера. Карта мира перестает быть просто исчерченным листом бумаги, она становится картиной, полной самых разнообразных и живых образов. Каждая часть ее принимает свои настоящие размеры: материки уже не представляются островами, а острова уже не рассматриваешь как какие-то пятнышки, ибо некоторые из них в действительности больше многих европейских королевств. Африка или Северная и Южная Америка — благозвучные, легко произносимые названия; но только плавая целые недели вдоль какой-нибудь небольшой части их побережий, полностью осознаешь, какие необъятные пространства нашего гигантского мира обозначают эти названия.

Исходя из того современного состояния почти целого полушария, какое мы наблюдали, невозможно не возлагать твердых надежд на его будущий прогресс. Успехи, последовавшие за введением христианства во всех странах, расположенных в южных морях, представляют собой, вероятно, единственный в своем роде факт в летописях истории. Они покажутся еще более поразительными, если вспомнить, что всего 60 лет назад Кук, чьей замечательной способности к суждению никто не станет оспаривать, не видел никаких надежд на перемены. Однако эти перемены ныне осуществились благодаря филантропическому духу британской нации.

В той же части земного шара Австралия вырастает, или, впрочем, можно сказать, уже выросла, в великий центр цивилизации, который в весьма недалеком будущем будет царить в южном полушарии. Англичанину невозможно взирать на эти дальние колонии без глубокой гордости и удовлетворения. Кажется, стоит водрузить британский флаг, и он как будто приводит за собой богатство, процветание и цивилизацию.

В заключение замечу, что на мой взгляд для молодого натуралиста не может быть ничего лучше путешествия в дальние страны. Оно одновременно и обостряет, и отчасти успокаивает ту потребность и жажду, которые, как замечает сэр Дж. Гершель, испытывает человек даже тогда, когда во всех своих физических потребностях он полностью удовлетворен. Возбуждение, вызываемое в нем невиданными предметами, и возможность успеха побуждают его к более энергичной деятельности. Кроме того, так как ряд не связанных между собой фактов вскоре становится неинтересным, привычка к сравнению ведет к обобщениям. Но с другой стороны, оставаясь в каждом месте лишь ненадолго, путешественник ограничивается обычно описанием только беглых впечатлений, а не подробных наблюдений. Отсюда и происходит, как я убедился на собственном опыте, постоянное стремление заполнить обширные пробелы наших знаний неточными и поверхностными гипотезами.

Путешествие, однако, доставило мне слишком глубокое наслаждение, чтобы я не посоветовал каждому натуралисту — хотя он не должен рассчитывать, что и ему посчастливится иметь таких же хороших спутников, каких имел я,— использовать все возможности и отправиться в путешествие по суше, если это возможно, а не то пуститься и в дальнее плавание. Он может быть уверен, что не встретит трудностей или опасностей — разве что в редких случаях,— сколько-нибудь похожих на те, каких он заранее ожидает. С нравственной точки зрения, путешествие научит его добродушному терпению, поможет освободиться от эгоизма, приобрести привычку к самообслуживанию и приучит наилучшим образом использовать каждый представляющийся случай. Короче говоря, он приобретет качества, свойственные большинству моряков. Путешествие также научит его недоверию; но в то же время он узнает, как много есть поистине добросердечных людей, с которыми у него никогда раньше не было никаких отношений, да и не будет впредь, но которые готовы оказать ему самую бескорыстную помощь.



инструктор вождения в люблино

 

Назад

Содержание

 



Сайт управляется системой uCoz